на главную



Вайн Делория

 

СОВРЕМЕННЫЕ ИНДЕЙЦЫ — РЕАЛЬНЫЕ И ВЫМЫШЛЕННЫЕ



 

Вайн Делория Индейцы напоминают погоду. Любой из нас знает о погоде все, но никто не в силах ее изменить. Когда предсказана гроза, сияет солнце, когда обещано безоб­лачное небо, льет дождь. И точно так же, если вы по­лагаетесь на непредсказуемость индейского народа, вы никогда об этом не пожалеете.

 

Быть индейцем — большое удовольствие, в частности потому, что люди всегда интересуются вами и вашим плачевным положением. У других групп населения быва­ют трудности, невзгоды, тяготы, проблемы или неприят­ности. Нам, индейцам, традицией положено «плачевное положение».

 

Основная черта этой плачевности — наша прозрач­ность. Людям достаточно взглянуть на нас, и они уже знают, в чем мы нуждаемся, что следует сделать, чтобы помочь нам, каковы наши чувства и каков в реальности «реальный» индеец. Жизнь индейцев в ее соотношении с реальным миром представляет собой не­прерывную попытку не разочаровывать людей, которые нас знают. Несбывшиеся ожидания рождают горе, а мы свою долю уже получили сполна.

Раз людям дано видеть нас насквозь, то уже не­возможно отличить правду от выдумки, факты от ми­фов. Специалисты рисуют нас такими, какими они хо­тели бы нас видеть. Нередко мы сами рисуем себя такими, какими хотели бы или могли бы быть.

 

Чем больше мы тщимся быть самими собой, тем больше нас вынуждают защищать то, чем мы никогда не были. Наиболее уютно американский обыватель чув­ствует себя с мифическими индейцами, которые якобы некогда населяли континент. Мифические индейцы свирепы, они разгуливают в перьях и говорят «уф!». Большинство из нас не укладывается в этот идеали­зированный образ, поскольку «уф!» мы говорим, только объевшись, что бывает редко.

 

Быть индейцем в современном американском общест­ве — значит в самом реальном смысле быть нереальным и неисторичным. В этой книге мы рассмотрим другую сторону — нереальность, стоящую перед нами как ин­дейским народом. Именно это ощущение нереальности непрерывно нарастало в нас и угрожает сделать текущее десятилетие наиболее решительным для индейского народа за всю его историю. Индейцы сейчас всячески себя изучают, стремясь сформулировать принципы собст­венной новой социальной структуры. Племена пересмат­ривают свои важнейшие нужды, чтобы найти объяснение кричащим расхождениям между их целями и теми целя­ми, которые сформулировали для них белые.

 

Индейцы реагируют самым неожиданным образом. Как-то раз на конференции мы запели «Страна моя, лишь о тебе...» и дошли до строфы:

 

«Земля моя, где умерли наши отцы, Земля пилигримов, гордость и честь...»

 

Тут некоторые из нас начинали хохотать, сообразив, что наши-то отцы, бесспорно, умирали, пытаясь поме­шать этим пилигримам присвоить нашу землю. Соб­ственно говоря, многие наши отцы умерли, потому что пилигримы убивали их как шаманов. Особого родст­ва с этими пилигримами мы не ощущаем, кого бы кон­кретно они ни приканчивали.

 

Когда какая-нибудь механическая безделка отка­зывается работать, мы частенько слышим: «Отдайте ее индейцам!» Какому народу приятно сознавать, что все свои недействующие безделки общество пред­назначает исключительно для его пользования?

 

За те три года, когда я был заместителем предсе­дателя Национального конгресса американских индей­цев, не выпало дня, чтобы мою приемную не посетил какой-нибудь белый и гордо не объявил бы, что он (или она) индейского происхождения.

 

Наибольшей популярностью среди таких предков пользуются чероки, и многие люди щедрой рукой рассе­ляли их повсюду, от штата Мэн до штата Вашингтон. На втором месте по популярности стоят мохауки, сиу и чиппева. А иногда меня огорошивали рассказом про то или иное мифическое племя где-нибудь в нижней Пенсильвании, Виргинии или Массачусетсе, от которого произошел стоящий передо мной белый.

 

Порой мне становилось обидно, что я всего лишь сиу — такой великолепной была родословная этих лю­дей по сравнению с моей. Но мало-помалу я понял, насколько им нужно считать себя отчасти индейцами, и перестал раздражаться. Я поддакивал самым нелепым историям, которые они рассказывали мне о своих ин­дейских предках, и добавлял парочку-другую собствен­ных побасенок в надежде, что впоследствии эти люди примирятся с собой и оставят нас в покое.

 

Белые, в чьих жилах, по их мнению, течет индейская кровь, обычно способствуют укреплению традиционных вымыслов об индейцах. За единственным исключением, все претенденты на индейскую кровь, каких мне дове­лось встретить, утверждали, что получили ее со сторо­ны прабабушки. Как-то я сделал обратные выкладки и обнаружил, что в первые триста лет белой оккупации большинство племен, по-видимому, состояло из женщин. А вот пращуром-индейцем никому похвастать как будто не хотелось.

 

Не требуется особых познаний в расовой психоло­гии, чтобы понять, чем объясняется комплекс индейской прабабушки, который лелеют некоторые белые. Предок мужского пола слишком уж отдает кровожадным воином, первобытным дикарем, зверем, повинующимся лишь своим инстинктам, чтобы ему можно было отвести почетное место на ветвях генеалогического древа. Но юная индейская принцесса? Отличнейший способ обес­печить себе королевское происхождение. Каким-то об­разом белый, если его прабабушка была индейской прин­цессой и сбежала с неустрашимым пионером, оказывает­ся членом древнейшего, благороднейшего дома. Ведь род­ство с королями всегда было бессознательной, но все­могущей мечтой европейского иммигранта.

 

Первые колонисты, привыкшие к жизни под властью благодетельных деспотов, при попытке разобраться в

политической и социальной структуре индейского племе­ни механически переносили на него свое понимание европейской политической структуры. Европейские коро­левские дома были недоступны для бывших каторжни­ков и слуг, связанных кабальными контрактами, а потому колонисты возвели индейских девушек в ранг принцесс и принялись карабкаться вверх по иерархической лест­нице, которую сами же и создали. Если такая тенден­ция будет развиваться и дальше, в следующем поколе­нии значительная часть американского населения ока­жется родственниками Повхаттана* в седьмом колене.

 

Более внимательной бабушки, чем реальная индиан­ка, ребенку трудно пожелать, но почему стольким белым понадобилась в качестве праматери неведомая индейская принцесса? Потому ли, что они опасаются, как бы их ненароком не причислили к иностранцам? Требуется ли им кровная связь с первозданной Америкой и опас­ностями ее освоения для того, чтобы они могли ощу­тить себя американцами? Или это — попытка уклонить­ся от осознания вины, которую они несут за былые рас­правы с индейцами?

 

Явление это носит повсеместный характер. Только в еврейской общине, обладающей собственной древней трибально-религиозной традицией, генеалогическое древо обходится без таинственной индейской праматери, принцессы и дочери природы. А в остальном, претен­дуя на индейскую кровь или публично объявляя себя индейцем, человек ни на что сколько-нибудь полезное рассчитывать не может. Белым мерещится, что лентяй индеец способен свести с пути истинного трудолюбивую паству господню, и они истово верят в эту опасность. Их все еще гнетут страшные подозрения, что индей­ский образ жизни неверен и порочен. Собственно го­воря, в большинстве своем белые чувствуют в индейцах что-то ужасно неамериканское.

 

Недавно я наткнулся на классическое выражение этой позиции в историческом труде, опубликованном в начале века. Я часто задумывался, сколько нынешних сенаторов, конгрессменов и священников впитали в себя идеи этой книги, ощущали их как ясную основу американ­ской жизни. Ее автор без обиняков восхваляет бога за то, что индейцам пока еще не удалось развратить Северную Америку так, как они развратили Южную.

 

Быть может, для будущего Америки было хорошо, что индейцы Севера отвергли цивилизацию. Прими они ее, и смешанные браки между белыми и индейцами стали бы довольно обычным явлением, как это произо­шло в Мексике, а в результате возникло бы население, в определенной мере состоящее из беспечных метисов.

 

Я ни разу не решился показать этот абзац моим белым знакомым, претендующим на индейскую кровь, но про себя нередко дивился, каким образом они умудря­ются быть столь энергичными, если несут в себе часть дурного семени.

 

А те белые, которые не рискуют претендовать на индейскую кровь, обладают особым преимуществом: они понимают индейцев.

 

Для понимания индейцев особой магии не требуется. Достаточно прокатиться по Аризоне или Нью-Мексико, поглядеть по телику документальный фильм, вспомнить, что в армии ты вроде бы служил с индейцем, а то и просто прочитать о них популярную книжку.

 

Индейцы, по-видимому, испускают некую тайную эманацию, дающую им возможность мгновенно и вол­шебно перекачивать в любопытствующих белых всеобъ­емлющие сведения о себе. Физического соприкосно­вения для этого не требуется. Всягй и каждый, кто знакомится с индейцами или испытывает интерес к ин­дейцам, тут же понимает всю их подноготную.

 

Можете проверить эту истину, когда у вас в следую­щий раз соберутся гости. Упомяните про индейцев, и сразу окажется что кто-то видел трех-четырех у бензо­колонки в штате Юта, а кто-то присутствовал на гэлла-повских празднествах, а чей-то дядя Джим нанимал индейца рубить лес в Орегоне, а кому-то в прошлое воскресенье довелось послушать в церкви заезжего мис­сионера, который говорил о плачевном положении ин­дейцев и о задачах церкви в этой связи.

 

Ничто на земле не сравнится по удобопонятности с американскими индейцами. Каждое лето трудовые лагеря извергают орды подростков в разные резерва­ции. Не проходит и месяца, как юнцы постигают ин­дейцев с такой полнотой, что университетским профес­сорам остается только завидовать.

 

Такая легкость познавания индейцев составляет исто­рическую традицию. «Открыв» Америку, Колумб привез на родину известия об огромных новых землях, которые, как он считал, были Индией и, следовательно, кишели индейцами. (Для отличия обитателей настоящей Индии мы теперь называем «индийцами».) Почти сразу евро­пейский фольклор обогатился обширнейшими описа­ниями Нового Света и его населения, в которых фигу­рировали «источники вечной молодости», «семь золотых городов» и многие другие экзотические соблазны. От­сутствие слонов как будто не поколебало убеждения пу­тешественников в том, что исследуют они именно Индию. К тому времени, когда они разобрались в своей ошибке, мгновенное познание индейцев уже стало священной традицией.

 

Миссионеры, узнав кое-что о религиозных мифах индейских племен, с которыми они соприкоснулись, торжественно объявили, что жители Нового Света — это десять потерянных колен Израилевых. Таким обра­зом индейцы получили религиозно-историческое обосно­вание, куда более величественное, чем они того заслу­живали или хотели. Впрочем, это был абсурд — они никак не укладывались в мерки Ветхого завета, а потому вскоре пали с высот и получили куда более низкий статус живописных представителей местной фауны.

 

Подобно оленям и антилопам, индейцы, казалось, более развлекались, нежели усердно предавались важно­му делу собирания сокровищ на земле, где их растас­кивают воры. Скальпирование[1], появившееся по милости англичан еще до войны с французами и индейцами, подтвердило усугубляющиеся подозрения, что индей­цы — это дикие звери, на которых охотятся, с которых сдирают шкуры. Были установлены премии, и индейский скальп оказался ценнее бобровых, куньих и других шкур пушных животных.

 

Поправки, внесенные в конституцию вскоре после окончания войны Севера с Югом, признали за черными Америки право считаться людьми. До отмены рабства в тех случаях, когда устанавливалась численность на­селения для определения числа мест в палате представи­телей, негр приравнивался к трем пятым человека. Пер­вые законы о гражданских правах туманно упоминают, что другие люди получат те же права, что и «белые», то есть какие-то «другие люди» все-таки имелись. Однако законы о гражданских правах, проведенные во время и после войны Севера с Югом, последовательно игнори­ровали индейцев. Очень долгое время считалось, что индеец неправомочен подать жалобу в суд, обладать не­движимым имуществом и давать показания против белых в суде. Индеец не мог ни голосовать, ни покидать резервацию. Индейцы были пленным народом Америки, не обладавшим даже тенью каких-либо прав.

 

Затем в один прекрасный день белые обнаружили, что индейским племенам все еще принадлежат около 135 миллионов акров. К своему ужасу, они узнали, что значительная часть этой земли представляет огром­ную ценность: там имелись и прекрасные пастбища, и плодородные почвы, и полезные ископаемые, и строевой лес.

 

Животных можно согнать на клочок земли, но про­дать его они неспособны. А потому незамедлительно было обнаружено, что индейцы, в сущности, все-таки люди и должны иметь право продавать свою землю. Именно земля с